Я думаю, многим уже понятно, что основными драйвами созависимой личности являются патологическая вина и патологический стыд.

Тут, видимо, нужно небольшое (или большое) отступление для того, чтобы обозначить разницу между нормальными чувствами вины и стыда и их патологическими проявлениями.

В норме вина – это одно из так называемых социальных чувств.
То есть, чувств, которые возникают только в присутствии другого человека (других людей). В норме виноватым можно быть только перед кем-то конкретным за что-то конкретное. За то я своими действиями, вольно или невольно, причинил ущерб другому человеку.
То есть, вина – это переживание, основанное на понимании «я сделал что-то, от чего другому плохо».

Я разбила твою любимую чашку – я виновата перед тобой.
Ты наступил мне на ногу, мне больно – ты передо мной виноват.

В ситуации нормальной вины всегда присутствуют три составляющие:
– тот, кто причинил ущерб;
- тот, кому причинен ущерб;
- сам факт ущерба.

Вот я, вот ты, вот осколки чашки – все по-честному.
Вот ты, вот я, вот пострадавшая нога – опять же, все по-честному.

Что еще присутствует в ситуации нормальной вины – это возможность каким-то образом возместить причиненный ущерб.
Я могу подарить тебе новую чашку взамен разбитой.
Или чайный сервиз на 12 персон.
Или бутылку коньяку.
Или оплатить стоимость утраченной посуды.
Или тебе хватит того, что я просто попрошу прощения.

То есть, снова: есть ты, есть я и есть моя возможность из-виниться – то есть, выйти из состояния вины перед тобой, освободиться от нее.

Аналогичная ситуация с нормальным стыдом – тоже социальным чувством.
В норме стыдно перед кем-то конкретным за что-то конкретное. За совершение действия, которое внутри той «стаи», где я живу, считается недопустимым, заслуживающим осуждения. За которое, как минимум, обругают и станут презирать. А могут и из «стаи» выпереть.

Стыдно ходить по улице голым. В набедренной повязке – тоже как-то некомильфо. Потому что в нашей культуре принято одеваться.
Стыдно смеяться и плясать на похоронах. Потому как в нашем культурном стандарте смерть – это очень печальное событие.

Современная психоаналитическая теория придерживается мнения о том, что способность к переживанию двух этих чувств - стыд и вину – начинает формироваться в процессе психологического отделения ребенка от матери. Когда ребенок начинает ощущать себя уже не частью матери, единым с нею целым, а отдельным человеком. Которого видят и могут как-то оценить – одобрить или осмеять, похвалить или поругать, уделять внимание или игнорировать.
Если первые проявления самостоятельности ребенка и его первые крохотные успехи на этом пути получают одобрение взрослых и значимых окружающих, то переживание собственной самостоятельности, отдельности, автономности оказывается для ребенка связанным с приятными и радостными чувствами: «это здорово!», «у меня получается!», «я могу сам!». Эти переживания впоследствии становятся основой для перерождения младенческой зависимости в здоровую привязанность, позволяющую быть рядом с человеком, не вцепляясь в него, как клещ, и не делая своим основным занятием в отношениях высасывание чужого ресурса.

Это – повторюсь – в норме.

Но как раз ситуация такой нормы оказывается абсолютно нереальной для зависимого родителя. Он не может радостно приветствовать проявления автономности и независимости ребенка, потому что эти проявления для него являются сигналом о том, что питательный субстрат в любую минуту может сделать ноги. Что, ясное дело, недопустимо. В силу чего происходит то, что уже было описано выше: любые попытки ребенка автономизироваться, любые его «я сам!», «уйди!», «не мешай» - словесные и телесные – пресекаются максимально жестко.
В итоге для ребенка переживание собственной отдельности от родителя оказывается событием не радостным, а, напротив, травмирующим. Если он пытается противостоять маме – то он «плохой», "неправильный", "неподходящий", он такой - не нужен…
Это переживание запускает механизм патологического стыда - боязни отделяться, что-то делать для себя, как-то себя демонстрировать - чтобы не переживать этот стыд. Ребенок – а впоследствии и взрослый - боится даже естественного самоутверждения, считая его опасной агрессией.

К патологическому стыду обычно добавляется и патологическая вина. Не за что-то конкретное, а вообще – за все. За сам факт своего существования. Как рассказывала одна из моих клиенток: «Когда я слышу в телефонной трубке мамин голос, я уже начинаю чувствовать себя виноватой. Неизвестно, почему. Неважно, за что. Что-нибудь всегда найдется».

Два этих переживания – патологической вины и патологического стыда – цементируют связку «зависимый-созависимый» намертво.

Если я – плохой – то мне невозможно хотеть чего-то для себя. Плохому ништяки не положены. Если я рискну высунуться и что-то про свои хотелки сообщить – то все сразу это увидят. И отпинают. Потому что я же – плохой. А, значит, все, на что я могу рассчитывать – это оскорбление и осмеяние. И виноват уже в том, что смею чего-то там хотеть. Для себя. А не для других. И кто я после этого? Эгоист бессовестный, жалкая, ничтожная личность.

И меня – такого!!! – увидят? Да ни за что! Дешевле сидеть тихо и не высовываться. Тогда, может быть, мою плохость и не заметят. Особенно если я буду тщательно маскироваться под правильного и хорошего.

Говорить «правильные» слова.
Совершать «правильные» поступки.
Стараться думать «правильные» мысли, а «неправильные» загонять куда-нибудь подальше.
Хотеть «правильных» вещей. А «неправильных» - не хотеть.

Резюмируя вышеизложенное, еще раз перечислю ключевые различия между нормальными и патологическими переживаниями стыда и вины:

Нормальная вина – «я виноват перед тобою вот за это».
Патологическая вина – «я виноват вообще за все, что было, есть и будет».
Нормальный стыд – «я сделал что-то плохое»
Патологический стыд – «я – плохой».

Нормальные стыд и вина существуют для регулирования отношений между людьми.
Патологические стыд и вина – способы загоняния человека под плинтус.