Не так давно мне задали вопрос - а что у нас в искусстве есть такого, чтобы про любовь, а не про невроз? Я тогда, признаться, затруднилась с ответом, да и сейчас у меня его нет - то, что "не про невроз", оно обычно незрелищно, со стороны - скучновато, никаких страстей ррроковых, чего там описывать-показывать?

При этом, правда, стало интересно - а что нынче описывают-показывают из того, что "про любовь"? Полотна типа "Кармелита, цыганская страсть" я, конечно, не осилю, а вот те "про-любовные" киношки, что по выходным крутит телеканал "Россия" - вполне можно попытаться. Вчера попыталась. Киношка называлась "Абонент временно недоступен".

Фабула такова - "живет семья, обычная семья" - жена Лана лет тридцати с чем-то; муж Герман, то ли приближающийся к сороковнику, то ли уже его миновавший; и их сын Котя, мальчик неопределенного возраста - на вид, лет восьми-девяти, но с прической "а-ля херувим" и поведением четырех-пятилетнего малыша. Герман - пластический хирург, Лана при нем - прислуга за все, от администратора до девочки на побегушках, мальчик Котя - марионетка, призванная своим присутствием дополнять и подкреплять картинку "счастливой семьи". Сам по себе мальчик ни одному из родителей не интересен, у каждого из них есть более увлекательные занятия. Папа Герман занят поддержанием идеи о себе-великом и прекрасном - пластическом хирурге (его выбор профессии - резать-перекраивать женские тела и лица - сам по себе довольно сиптоматичен) и вообще; мама Лана занята поддержанием идеализированного переноса в отношении мужа, решительно отказываясь видеть в своем потасканном красавце то, что он из себя представляет на самом деле - жесткого и избалованного мальчика, уверенного, что мир существует исключительно для его удобства и развлечения.

В сущности, это блестящая иллюстрация "нарциссического сговора". Герман и Лана - абсолютно комплиментарная пара, в которой один из партнеров полностью лишен критики в отношении собственных проявлений - что называется, "ни стыда, ни совести" - и пребывает в заблуждении о том, что абсолютно любое его слово и действие достойно восхищения; а второй партнер своим поведением изо всех сил помогает первому это убеждение-заблуждение поддерживать.

В силу своих личностных особенностей Герман и Лана остро нуждаются друг в друге. Герману нужен рядом кто-то, кто своим служением и обожанием станет подтверждать его величие; Лане необходим рядом кто-то «великий», в сущности, для того же самого – для самоутверждения: если рядом со мной такой мужчина, значит, я тоже чего-то стою.

Ни один из них не чувствует себя полноценной личностью и оба пытаются избежать болезненного признания собственного ощущения неполноценности попытками «отразиться» в ком-то другом: Герман – в восхищении пациенток и служении жены, Лана – в наличии красивого и успешного мужа. Они оба – нарциссические травматики, которых когда-то не смогли полноценно – с тем, что нравится и что не нравится - и с любовью  «отразить» их родители.

Каким образом дошел до жизни такой Герман – ясно из фильма. У него обожающая мама (об отце никаких упоминаний нет), стремящаяся «сделать для сына всё».

Кстати, само это стремление – сделать для ребенка всё – по умолчанию подразумевает, что ребенок сам по себе – ноль без палочки, ничего своего у него нет и быть не может, он не более, чем чистый лист, на котором родитель пишет всё, что взбредет ему в голову.

На «листе»-Германе его обожающая мама забыла написать, что ее сын – обычный человек, который может совершать ошибки, быть неправым, вольно или невольно причинять боль другим людям… Маме Германа очень хотелось верить в то, что ее сын – ее сын! – является совершенным и идеальным существом; ошибки и недостатки могут иметь все другие, но только не ее сын. И если кто-то другой замечает в ее сыне несовершенства,  то этот другой – враг и коварный злодей, на святое покусившийся.

О родителях Ланы в фильме нет никакой информации, но, по ее способу поведения, можно предположить, что ее воспитывали, скорее, в уничижительном ключе – подчеркивая ошибки и игнорируя достижения как нечто, само собой разумеющееся, на что и внимания обращать не стоит.

Таким образом, союз Ланы и Германа – это брак каждого из них со своим «родителем», человеком, обращающимся с ним так же, как обращался в детстве родитель реальный.

У Германа – по фильму – друзей нет, и это вполне объяснимо, мужчины, как правило, не склонны к восхищению и обожанию собрата по полу, а Герман под хорошими отношениями понимает именно восхищение его персоной.

У Ланы есть две подруги – Таня и Жанна – одинокие женщины, также участвующие в нарциссическом сговоре вокруг «шикарного мужчины» Германа. Они регулярно напоминают Лане о том, какой великолепный муж ей достался и скрывают от нее тот факт, что шикарный мужчина изменяет их любимой подруге направо и налево.

Поскольку Лана, ослепленная невротической идеализацией – из тех, кто «сам обманываться рад», то адюльтеров Германа она не замечает до тех пор, пока имеет хоть какую-то возможность их не замечать. Эту возможность отнимает у нее собственный сын – возможно, бессознательно мстя родителям за игнорирование его детских интересов и желаний. После того, как мама – в очередной, видимо, раз – пропускает мимо ушей сообщение мальчика о том, что он не хочет ехать к бабушке на дачу, и бодро начинает говорить с ним о чем-то совершенно другом, Котя сообщает ей о том, что он видел, как   «папа целовался с тетей».

В этот момент у Ланы происходит то, что невротику кажется крушением мира. А, на самом деле, является крушением иллюзий и ожиданий. Реальный муж оказывается не идеалом совершенным, а обычным мужчиной, к тому же, гуляющим «налево». А сама Лана – соответственно – перестает быть идеальной спутницей идеального мужчины и превращается в обычную обманутую жену. Которая – как и положено, и как выясняется из пьяного разговора с подруженьками – последней узнает то, что давным-давно знают все окружающие.

В этом месте всегда есть два пути:

1. Пережить разочарование в том, что идеала не получилось, партнер по отношениям является обычным человеком, и начать уже, наконец, с этим человеком знакомиться, узнавать, а что в нем еще есть, кроме того, что когда-то привлекло и заставило считать вожделенным идеалом.

В сущности, это место для обращения за психотерапевтической помощью – семейной или индивидуальной.

2. Разрушить отношения или самое партнера (убийство на почве ревности – это как раз месть за разрушение идеализации, за то, что партнер(ша) не оправдал(а) инфантильных ожиданий).

Экранные герои выбирают второй путь. Что тоже естественно, выбрать первый они не могут в силу нарушенности личностных структур, нарциссическое разочарование сопровождается, как правило, таким мощным негативным аффектом, что здравый смысл уныло курит в сторонке.

Лана начинает разрушать отношения – набрасывается на мужа с обвинениями, упреками и претензиями. Причем, главным обвинением выдвигается «ты крутил романы на глазах у ребенка!», а главным упреком – «я столько для тебя сделала, стольким пожертвовала!».

В сущности – это вопль отчаяния. От того, что, как она ни старалась, так и не смогла своим хорошим,  правильным и самоотверженным поведением купить любовь мужа. Точно так же, как когда-то в детстве не смогла стать настолько хорошей, чтобы купить этим любовь своих родителей. Орущая на мужа Лана в этот момент является маленькой девочкой, которая хочет, но не может выразить то, как отчаянно она нуждается в любви, как пытается всеми силами ее заслужить и как больно она ранится о то, что эти попытки раз за разом оказываются безуспешными. Именно поэтому ее главный упрек мужу – о ребенке, а не о ней самой. Собственной – многолетней, идущей из раннего детства - боли она не выражает и, скорее всего, не осознает. Для нее проще разрушить брак, чем признать разрушительным – для нее самой и для других - собственный способ строить отношения через попытки заслужить и купить любовь.

Герман в ответ начинает разрушать не только отношения – бросая в ответ на упреки жены отвергающее-обесценивающее: «я тебя ни о каких жертвах не просил!», «это моя квартира, мой ребенок, моя клиника, ничего твоего тут нет!» - но и партнера. Он бьет жену, та падает, ударяется головой…

В сущности, поведение Германа продиктовано тем же самым, что и поведение его жены – болью и страхом от того, что роли «шикарного мужчины» и «блестящего хирурга» принесли ему восхищение, но не принесли любви и принятия. И от того, что это восхищение так легко и стремительно обернулось ненавистью и обвинениями. Что, выпавший из этих двух великолепных ролей, он оказался не нужен; что жена мгновенно решилась разрушить их совместное существование и лишить своей помощи в отместку за его несоответствие идеальной роли.

Собственно, до этого места в фильме – всё правда. В том смысле, что именно так оно обычно и бывает. Дальнейшая попытка создания очередного стилизованного варианта сказки про Золушку с психологической точки зрения заслуживает лишь беглого рассмотрения.

Ударенная головой Лана уходит из дома, на улице теряет сознание, за сознанием – память, чисто случайно оказывается в доме у какого-то «академика», семейство которого дружно полюбляет беспамятную бедняжку всей душой… В семействе – естественно – обнаруживается очередной шикарный мужчина, Никита, который полюбляет бедняжку Лану сильнее всего прочего семейства и попутно проникается нежными чувствами к ребенку, которым Лана, сама того еще не зная в момент крушения своей семейной лодки, оказывается беременна от негодного Германа. Самого же Германа – брошенного на произвол судьбы и административной работы по клинике пластической хирургии  негодной Ланной - в это время прибирает к рукам подруга Таня… В итоге глубоко беременная Лана, наконец, вспоминает, кто она и что с нею было. Она прибывает к мужу в офис с животом и в сопровождении обожающего Никиты… и – вот совершенно неожиданно для себя – не встречает у Германа ни радости, ни сочувствия, ни понимания. А встречает упреки в том, что она его бросила, а сама развлекалась и устраивала свою жизнь.

Опять же – при всей абсурдности подобной ситуации - для «профессиональной пострадайки» Ланы она является абсолютно естественной: скроить все именно так, чтобы наверняка быть отвергнутой, обвиненной и оскорбленной в лучших чувствах. И дальше горько тосковать носом в стенку, последовательно отвергая всё семейство «академика», пытающееся ее поддержать и утешить. В жизненном сценарии Ланы нет опции о том, что ее можно любить просто так, не в обмен на жертвование и заслуживание. В этом сценарии ничего не сказано о том что можно поддерживать и утешать человека, даже не выясняя особо, из-за чего именно ему плохо и не сам ли он в том, что ему плохо, виноват; можно поддерживать и утешать просто так; потому что сочувственно и жалко, и хочется помочь.

Все эти проявления той самой любви, которую Лана долго и безуспешно пыталась купить послушанием и самоотверженностью, она отвергает именно в силу того, что такое ею не признается за любовь.

Она и дальше будет разными способами отвергать семейство «академика», вновь сосредоточив внимание и усилия на том, что ей хорошо знакомо, и где она знает, как жить – на ситуации с Германом. Она будет по суду делить с ним ребенка; проиграв суд, предложит бывшему мужу обмен – его отказ опеки над сыном взамен на ее половину акций их новой клиники. Ни о какой любви к ребенку в этом случае речь, понятное дело, не идет ни у Ланы, ни у Германа,  представления о том, как выглядит любовь ни одному из них не завозили. Это исключительно вопрос власти и возможности диктовать условия о том, где, сколько и как он(а) сможет видеться с сыном, бывшему супругу, ставшему из «хорошего» - «плохим».

Дальше Лана в очередной раз оставит с носом семейство «академика», радостно ожидающее возвращения «Ланочки» из роддома к ним, в выдраенный дом, где всё подготовлено к приему новорожденной. Не знающая любви, не способная признавать ни свои чувства, ни чувства других людей, она искренне не понимает, какой эффект производят подобные поступки на людей, небезразличных к ней и к ее судьбе. Занятая собственным глубоким пострадайством от негодяя-Германа, Лана об этом просто не думает.

Конечно, к фильму, в лучших традициях, попытались пришпилить хэппи-энд. О том, как через полгода Лана с дочерью мило общается с семейством «академика»; семейство наперебой нянчится с ее дочкой; сын Котя называет «академика» дедушкой, а обожающий Никита, наконец, получает от Ланы признание в том, что он ей «нужен».

Что тоже симптоматично – о любви тут опять речи нет, речь – о нужности.

В общем, в счастливость данного финала верится слабо. Лана не изменилась и дальнейший расклад ее семейной жизни в том случае, если она выйдет замуж за Никиту, скорее всего, окажется реверсом ее жизни с Германом. То же самое обожание и тот же самый нарциссический сговор – только теперь вокруг самое Ланы – уж больно легко и покорно спускает с рук все ее выходки «академическое» семейство; воспринимая всё, как должное и не очерчивая никаких границ допустимого: «вот тут – прощается, а тут – запрещается». А сама Лана принимает это отношение столь же легко и естественно, как когда-то Герман принимал ее собственное аналогичное отношение.

Круг замкнулся. И любовь в него снова не попала. Хэппи-энда не случилось.